Мы не торопились, сидя в Пивоводах с холодным вишнёвым келвишем, вспоминая, кажется, Машу, или Мишу, или вопросы своего предназначения, слушая странную песню, где Виталика звали танцевать: клип по телику, что-то с танцами в стиле тех, что мы изображали получасом позже в Доме Печати, что-то розовое; исполнительницу я не запомнила, но Соловей была в курсе и сказала, что мне надо заценить. Бармен вейпил и подбухивал с друзьями, поддатые мужики, когда мы вошли, поздоровались и сказали, что разливное лучше — и "давайте к нам". Мы не пошли, ведь никакого резона, а ещё — двадцать минут до начала концерта Шляпников, который не наносил спокойной атмосфере почти зашедшего солнца никаких превентивных ударов: Соловей сказала: "У меня нет ощущения, что скоро Шляпники". Я согласилась. Влив в себя остатки келвиша и ощущая, как он живёт своей жизнью в наших животах, мы отправились в Дом Печати, по пути Соловей сказала: "Маша — как вторая мама, не даёт мне много пить и курить. Мне повезло, ведь у меня трое родителей". Я посоветовала отдать Машу кому-нибудь, у кого нет ни одного родителя, и Соловей вдохновилась. Я могла бы подсказать ей целую ватагу бездомных ребят — однажды я расписывала им стены в лагере и ела лапшу с тушёнкой, а потом сбежала в шесть утра, наугад дошла до посёлка, где была автобусная остановка до города, сходила посмотреть на памятник солдатам, информационный стенд и георгиевские ленточки, привязанные тут и там, забралась в недостроенный храм, католический по виду, и телепатически подружилась с одним инвалидом, который, хромая на язык, спросил у меня, который час, и тоже огорчился, что ждать ещё долго.

В Доме Печати наши запястья окольцевали золотыми бумажными браслетами, ослепили нутро наших рюкзака и сумочки фонариком и отпустили с миром. Соловей, снимая шарф у фортепиано, сказала: "Меня пошатывает. Кажется, я в нужной кондиции". Я посмеялась, мы сдали куртки и пошли в туалет. Я запомнила, что зал больше, раньше в нём ещё стояли диваны, где я сидела во время концерта 4 Позиций Бруно, прежде чем ворваться в левый борт сердца толпы и начать танцевать, держа в поле зрения прыгающую спину Антошки Быстрова. Соловей видела его недавно в Доме Метенкова и собиралась позвать выбирать плёночный фотоаппарат, потому что ей хотелось, а он шарит, но он был не один. Когда она говорила об этом, мы переходили улицу Пушкина и дул ветер, а я вела её в Пивоводы — она ещё не знала, каково выпивать со мной, а потому выглядела не очень уверенной в том, что делает: мы едва не забыли стукнуться горлышками бутылок после слегка насмешливого тоста за будущее, но я спохватилась: "Стоп, а чокнуться? Оно ж у нас не мертво... Наверное". А потом мы вместе с толпой и Музыченко орали: "NO FUTURE! NO FUTURE!"

У Анны Серговны, жены Музыченко, был день рождения, в честь чего по толпе — от бара к сцене, из поднятой вверх ладони в поднятую вверх ладонь — прошествовал отряд роз, собравшись в огромный букет-кульминацию, который именинница прижимала к животу обеими руками. Организацию этой движухи мы пропустили, а потому не врубились, но Соловей фотографировала, а я следила за путешествием отряда, орала "С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!" и что-то ещё в этом духе: меня сразу унесло, как только мы зашли в Дом Печати, и я прыгала, размахивала руками, издавала боевой клич, будто мы с Соловьём находимся не там, где все люди, в силу удалённости от сцены, не испытывают влияния музыки на свои тела, а там, где музыка во всю свою мощь и на чём свет стоит вытряхивает из дрыгающихся долбозвонов дух: звуковые волны не способны добраться во все уголки помещения и иных сердец, чтобы забиться там, как паутина, и заполнить пустоту. Музыка в глазу своего собственного шторма делает воздух более плотным, и ты вдыхаешь его, как снафф или газ из зажигалки. И шторм захватывает тебя, он снаружи и внутри, он одинаково сильно бьётся и вокруг, и в солнечном сплетении, разлетаясь по рёбрам и раскрываясь, как крыла: ты чувствуешь перья, скользящие по костям, и знаешь, что они разорвали твою кожу и прорвались наружу, чтобы слиться со своим первоисточником. И ты считаешь, что этого недостаточно и мало, и вот поэтому — орёшь и вопишь, поёшь вместе с толпой песни, слов которых не различаешь, и вот поэтому — стремящийся обратно к сингулярности мир замирает, сжавшись до размеров Дома Печати и настоящего момента.

Мы вышли на улицу с заложенными ушами, разговаривая в три раза громче обычного и едва слыша, как девушка, вышедшая вслед за нами, жалобно кричит своему парню: "Я ничего не слышу-у-у!" — и я хохочу ей в ответ: "Мы тоже-е-е-е!". По мере приближения к Главпочтамту наши уши справляются, и мы продолжаем петь, соображать, приедут ли к нам Little Big в ближайшее время и пойдём ли мы на них. Если судить по нашему походу в учебный театр на "Чайку" — не пойдём. Соловью было страшно пропустить свой маршрут, а моих ещё было столько, что я могла выбирать, на каком больше хочу поехать. Я запихнула её в автобус, а сама побежала за подъезжающим своим — 024, как и люблю.

@музыка: The Hatters - Зима

@темы: буги дуги, жжазики и бусики, концертики и потусялочки